Сергей Мильшин

Отрывок из рассказа к празднику - Крещению Руси

ДОРОГА К БОГУ

Я рос в атеистической семье. Октябрёнок, пионер, затем комсомолец. Естественно, не крещённый. Из всех многочисленных наших сибирских родственников, верующей была только одна моя бабушка по материнской линии - баба Маня. Помню, для меня было удивительно, как она, уложив внука спать, становилась на колени перед иконой с ликом какой-то женщины и что-то шептала, быстро крестясь и иногда кланяясь. Я, конечно, не мог не подглянуть. Как-то не удержался: - А с кем вы разговариваете? Ведь все знают – Бога нет. Бабушка неожиданно по-доброму взглянула на меня: - Вырастишь, сам всё поймёшь И, печально вздохнув, отвернулась. На этом наша теологическая дискуссия и закончилась. Баба Маня была удивительной женщиной. Могла заговаривать кровь молитвой, утихомирить боль поглаживанием по голове. Бабушка была католичкой – её родители ещё до революции переселились в Новосибирскую губернию из Польши, – но молилась на православную икону. И ту она нашла около разграбленной церкви в своем городке – Искитиме. Икона почти без красок, потускневшая, на потрескавшейся доске и вся сплошь в острых дырочках от ножика – варвары-атеисты порезвились. Думаю, это им зачлось, наказание от Бога, в отличие от светского, неминуемо. Мой путь к Богу начался в армии. Сейчас, по прошествии десятков лет, я иногда думаю, может, мне в тот момент это почудилось – не было никакого толчка, а упал я совершенно случайно, интуитивно. Но чем больше размышляю, тем более прихожу к выводу - не бывает в жизни случайностей. Да и интуиция – явление далеко не материального мира. Сегодня я считаю себя православным верующим. Каюсь – в церковь захожу не часто, но изменения, произошедшие в душе за последующие годы, уверен – не обратимы. А значит, не придумал я, было, всё было. Но даже если бы ничего и не случилось в том далеком 1988 году на небольшой заставе на окраине Герата, атеистом, думаю, всё равно бы не остался, но дорога к Богу, возможно, была бы другая, более длинная и извилистая. На заставу я попал, как говорится, по залету. Место было бойкое, то есть обстреливали нас «духи» регулярно. Обычные обстрелы нас не пугали, и даже морально на нас не действовали – привыкли. А вот точные нападения для заставы были по-настоящему опасными, поскольку неожиданными. К счастью, прицельных атак на заставу за те полгода, что я прослужил на точке вплоть до вывода в Союз, случилось буквально две-три. Конечно, это были тщательно подготовленные обстрелы, с засевшим где-нибудь на соседней вершине корректировщиком. Застава стояла на вершине довольно крутой горы, и потому помещения располагались поярусно. Саманные домики огораживал огромный дувал трехметровой высоты. Со стороны Ленинской комнаты в дувале был проделан узенький проход, тропинка от которого спускалась к складу ГСМ, вкопанному в гору. Получалось, что склад с соляркой и бензином разместили прямо под заставой. Появись у «духов» дикое желание уничтожить точку окончательно и бесповоротно, лучшего способа, чем подпалить склад ГСМ и не придумаешь. В один из осенних дней 1988 года меня с товарищем поставили на уборку Ленинской комнаты. Помню, мы не особенно торопились. Вооружившись вениками, расселись на партах и о чём-то болтали. И тут ухнуло! Да так сильно, что мы, не сговариваясь, моментально растянулись на так и не подметённом полу. Взрывы повторялись и, казалось, всё ближе и ближе. Мы крепко вжимались в земляной пол, мысленно уговаривая «духов» побыстрее отстреляться. В этот момент как-то особенно громко бахнуло, похоже, прямо под нами. Пол ощутимо содрогнулся. Помню мысль – там же склад ГСМ, а если загорится? Вот тут-то и сказалось пионерско-комсомольское воспитание. Недолго думая, я подскочил и выбежал за дверь. У проёма в дувале остановился. На крыше склада виднелась неглубокая – полуметровая воронка. Реактивный снаряд даже не смог разворотить насыпь до брёвен перекрытия. Я стоял и, как дурак, глазел на эту воронку. Потом перевёл взгляд на крыши кишлаков за бетонкой, сливающиеся в одну светло-коричневую поверхность, на вершины далёких гор, поднимающихся за ними, и в этот момент что-то произошло. Тогда я голову бы дал на отсечение, что меня кто-то толкнул в спину. Умом понимаю, не могло этого быть, никого рядом не было, один я стоял. Но отчего-то же я упал? Толчок был такой силы, что я плюхнулся ничком, ободрав ладони и перепачкавшись в пыли. Оглянуться не успел. В этом миг напротив прохода шандарахнуло так, долбануло с такой силой, что меня подбросило сантиметров этак на двадцать (потом прикинул), а с саманных стен по бокам посыпалась глиняная штукатурка. На какое-то время заложило уши. Слышать я стал, наверное, где-то через час, но голова гудела долго – с неделю. Я пролежал так, не двигаясь, минут десять, пока не закончился обстрел и на заставе ни начали появляться, выбираясь из укрытий, порой самых неожиданных, оживленные солдаты, мои товарищи. Я поднялся, отряхиваясь. Спустился по тропинке вниз, чтобы взглянуть на последствия взрыва. Воронки не нашёл, но увидел развороченный, разорванный пополам ствол дерева. Сейчас не помню, что там росло. Снаряд разорвался в ветвистой развилке на высоте примерно одного метра, на уровне моих колен, если бы я остался стоять. Осколки оставили несколько крупных отметин и больше мелких дырочек на поверхности дувала и в стене Ленинской комнаты – той её части, что не была защищена забором. Ровнёхонько прошли надо мной, лежащим. Через несколько месяцев, когда взвод готовился к выводу из Афганистана, ребята выковыряли из стены в этом месте несколько симпатичных осколков. Один я даже привёз домой. Я потом долго размышлял на эту тему. Никакого материального объяснения случившемуся так и не нашёл, как ни старался. Зато мне стало понятно, что мир не так прост, как нам объясняли в школе. Есть что-то над нами. Какая-то высшая сила там, на недоступной высоте. А кто же ещё мог толкнуть меня в спину перед самым разрывом, как ни Тот, который знает? Значит, не всё из предназначенного я выполнил к тому времени. После армии, как только выехал из своего маленького узбекского городка, где церкви не было, на Родину в Сибирь, сразу же и крестился. Помню, нас таких возрастных - желающих креститься - пришло в новосибирский храм несколько человек. Поп даже пошутил – мол, младенцы нынче крупные пошли. Кто знает, может этот день был такой особенный – для тех, кто нашёл дорогу к Богу в сознательном возрасте, после двадцати лет?